«НАЧАЛО ПРЕМУДРОСТИ БОЖИЕЙ...»
Николай Блохин
Оптина пустынь.
Одна из самых тяжелых церковных служб для выстаивания — предпраздничная всенощная в Оптикой пустыни: начинается в пять вечера и кончается в час ночи, после чего — крестный ход вокруг монастыря. А исповедь идет аж до двух. Утром в пять — на литургию, причащаться. Каждый паломник (в основном, москвичи) знает, куда и зачем ехал, раз в год можно сутки и по-монашески провести. И после, когда уезжаешь отдохновленный, с остатками уже растранжиренной благодати и представляешь еше одни такие сутки, сразу отпадают любые поползновения на мысль осужденческую о монахах наших, у них таких суток в году 365.
Не все едут в Оптину, чтобы исповедаться и причаститься, многие просто как экскурсанты. В автобусе, в котором приехал я, большинство было таких. Если бы я это писал, когда вылезали из автобуса, я написал бы, что из всей ком пании то, что называется воцерковленным, был один я. Стаж воцерковления — 20 лет. Сейчас, когда гружусь в обратный путь с остатками растранжиренной благодати (и остатки удержались не мной, а Рукою Свыше), пишу, что цена и стаж моей воцерковленности — ноль без палочки!.. Во время всенощной в некоторых местах можно садиться, вдоль стены большого Казанского собора, где идет всенощная, расставлены лавки. Всю службу я стоял около одной из них и зорко следил, чтоб на мое «место-сидение» когда подойдет разрешенное время, никто б не посягнул. Одной бабуське, которая пыталась посягнуть, спину свою подставил, а потом медленно сел сам, делая вид, что ее не вижу и в молитву погружен. Рядом со мной сидели двое послушников. Я их давно знал, они меня тоже. Общаться не общались, но лица друг друга узнавали. Послушание они несли на стройке, как и большинство насельников и послушников. Оптина — большая стройка. Один мой знакомый оптинский монах сказал про себя так: да какой я монах, я — сварщик, пильщик да жестянщик. Однако после сварко-,пилко-, жестяных работ стоит у колонны, в иеромонашеском облачении с епитрахилью - исповедует. Всего исповедует 12 иеромонахов, и к каждому — очередь, а к старцу Илию — толпа несметная. Я тоже к нему. Тетку, за которой занял очередь, цепко держу взглядом; прикидываю — моя очередь подойдет где-то к полуночи... И тут вижу: перед моим знакомым монахом стоит соседка по автобусному креслу, экскурсантка. «Э, а ты-то куда?» В автобусе пять пирожков с мясом съела (сосчитал!), перед Калугой уже ныть и маяться начала: лучше б куда поближе поехала. А под проповедь батюшки Артемия из динамиков, про гордыню — заснула с храпом, в святом источнике окунаться напрочь отказалась, первый вопрос, когда с автобуса сошла, был:
«А во сколько завтра назад приедем?» Второй вопрос шоферу: «Уважаемый, сигареткой не угостите?.. сей-час куплю — отдам».
Но сейчас выражение ее лица совсем не походило на то, когда она высаживалась из автобуса. Что жизнь у нее не сахар, в автобусе общались: развод, сын бандитом растет, очередной сожитель щедрый, но не только на деньги, но и... — запудренное посинение было явным фингалом. Что такое Исповедь и Причастие, она и не знала. «Значит, кто-то рассказал, пока экскурсировала. А может, и сам воздух от могил оптинских святых мозги проветрил? Но ведь прогонит же ее батюшка!..»
Хор запел:
— «Сподоби, Господи, вечер сей без греха сохранитися нам...»
Надо было вставать. И тут слышу, сзади один послушник говорит другому:
— Хоть бы краску с лица стерла. А второй ему отвечает:
— И, небось, чужие грехи сдает, на мужа да на соседей небось бочку катит, мол, они виноваты в бедах моих.
Явно имелась в виду моя соседка по автобусу. У меня аж спина взмокла. Обернулся, окатил их презрительным взглядом:
«Не вам ли сказано — «не судите, да не судимы будете» Стойте к алтарю лицом и о своих грехах думайте!»
А в ответных взглядах: «Сам, небось, такой же, как эта баба!»
Отворачиваюсь от них, смотрю на алтарь, и тут меня пронзает: вот оно! Попался! Сам-то ты вместо смотрения на алтарь и молитвы о своих грехах куда смотрел?! Вместо молитвы взмокшей спиной чужие грехи слушаешь! «Без греха сохранитися нам!..» «На раскрашенную бабу отвлекся, осудил, соблазнил на осуждение — полный букет, смрадный, в подарок лукашке, который тебя крюком жалким из благодати вынул. И все мы трое со своими «стажами» — в помойке.
А накрашенная... она была уже не накрашенная, половину краски стерли слезы, остальное стерла рукой; все иремя до следующей посадки (моей, на скамейку) стояла и слушала моего знакомого иеромонаха, говорившего ей на ухо, и — плакала, никого и ничего вокруг себя не видя и не слыша, кроме слов, входивших в ее ухо. Отходила, радостно улыбаясь.
Этот батюшка в конце исповеди, когда епитрахиль от головы отнимает, всегда говорит:
- Все! Нету у тебя грехов, ты безгрешная, от Чаши отойдешь святая, как Сам Спаситель, блюди себя...
Допустил батюшка к Чаше бывшую раскрашенную, и она со страхом шла к алтарю, с тем самым страхом во всем ее существе, который и называется страхом Господним, началом премудрости Божией.
Очередь моя подходила, пора было и мне идти к старцу, освобождаться от лукашкиного крюка, на который попался, и просить: «Даруй мне зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего. Аминь».